 |
Новый очерк Ольги Витальской о Нью-Йорке – продолжение опубликованного ранее в майско-июньском выпуске журнала «Имена любви» (http://www.names-of-love.ru/4_vitalska.php). Хотя его вторичность весьма условна – оба произведения связаны лишь «местом действия». И если первый очерк назван по знаменитому рефрену из песни Фрэнка Синатры «Нью-Йорк, Нью-Йорк…», что символически замыкает пространство вокруг «бегущей по волнам Гудзона изумрудной статуи Свободы», то, начиная читать второй, чувствуешь себя сидящим в салоне самолёта, разворачивающегося на взлётной полосе на обратный рейс «Нью-Йорк – Москва». С первых строк этого очерка чувствуешь вектор возвращения. Возвращения домой.
Слава Фурта.
|
Я иду от дома к метро всегда одной и той же дорогой, на которой в конце лета появляется «клетка» с дынями и арбузами. Торгует ими, как и везде, лицо кавказской национальности. Когда часто видишь одного и того же человека, перестаёшь замечать его, он сливается с городским пейзажем. Но что-то в продавце, в его внешности царапало моё внимание, он смутно напоминал кого-то до тех пор, пока я раз за разом не начала видеть его за одним и тем же занятием. Каждый день он, если не взвешивал арбузы, сидел на табуретке рядом с «клеткой» и сосредоточенно перелистывал записную книжку – перелистывал так, что казалось, будто это не листочки с номерами телефонов, а дневниковые записи. Крупная голова с седеющими волосами, пышные усы, грузная фигура, большие ладони, в которых терялась малюсенькая телефонная книжка. И однажды я, наконец, поняла, на кого же он так похож. Он был похож на Сергея Довлатова.
Телефонные звонки.
Я разучилась вести многочасовые разговоры по телефону в эмиграции. Первый год тратились почти все семейные деньги, которых и так не было, на оплату международных переговоров. Я всё ещё жила советскими мерками, и пуповина, связывающая меня с родиной, рвалась и кровоточила, пока не истончилась до едва заметных связей – редких звонков маме. И именно мама сказала однажды по телефону: «Знаешь, в Москве появились книги нового, интересного автора. Он – эмигрант, никогда раньше не издавался у нас. У него какая-то неславянская фамилия. Кажется, Довлатов»
Заполучив, наконец-то, трёхтомник Сергея Довлатова, я прочитала его в буквальном смысле от корки до корки: со всеми сносками, предисловиями и послесловиями, фотографиями, отрывками рецензий на его творчество в нашей и западной периодике. Мне не хотелось верить, что всё закончено, что больше уже ничего и никогда не будет. Его лицо казалось мне до боли знакомым. Знакомым по прокуренным кухням, по спорам до хрипоты о значимости и великом предназначении искусства, по подпольным концертам, по вечно хмельным мастерским молодых художников, по тревожным слухам о первых письмах первых эмигрантов.
О нью-йоркской эмиграции есть и у Лимонова. Но если «Эдичка» стал для меня культурным шоком, то Довлатов, грустно улыбаясь, необычайно лёгким и прозрачным языком рассказал мне о Нью-Йорке, о его людях и о великой русской тоске под названьем «ностальгия».
Читая Довлатова, испытываешь такое же чувство, какое возникает после безупречного откатывания произвольной программы в фигурном катании. Кажется, что сейчас выйдешь на лёд и заскользишь так же легко и свободно, но умом понимаешь, что за этой лёгкостью стоят годы работы, слёз, травм и потерь. Только птицам дано безнаказанное врождённое уменье летать. Человек же расплачивается за это уменье жизнью. Череду Икаров пополнил и Серёжа Довлатов…
***
Не знаю, кому как, а мне всегда интересно встретиться в незнакомом городе с кем-нибудь знакомым, живущим в нём. Город тогда перестаёт быть равнодушным и будто очеловечивается, потому что за чужими тёплыми окнами светится и его окно – человека, которого я знаю. Моё пребывание в городе наполняется смыслом, я перестаю быть «массой туристов». Уезжая оттуда, я не исчезаю навсегда, я остаюсь в чьей-то живой памяти.
Я позвонила из отеля ему, моему знакомому в незнакомом Нью-Йорке. Немного волновалась. Я никогда не слышала его голос. Для меня, как, наверное, и для многих, не так важен тембр чужого голоса, нежели интонации, манера говорить, смех. Не скрою, мне хотелось ему понравиться. Я отдавала себе отчёт в том, что мой прокуренный низкий голос не может вызвать в воображении нормального мужчины образ прекрасной незнакомки. Но то, что я услышала в ответ на моё радостное: «Здравствуйте, это я! Я прилетела. Я в Нью-Йорке», - обескуражило и чуть ли не напугало меня. А услышала я придушенный шёпот, который нервной скороговоркой просил звонить в другой день, на другой номер и… в трубке раздались короткие гудки. Шептали по-русски, не послали далеко и надолго, что вселяло надежду – попала я, по крайней мере, к соотечественнику с тем же именем, что и мой потенциальный знакомый. «Как люди здесь интересно живут!» - подумала я и отправилась на Бродвей.
Бродвейские зарисовки
Что можно сказать про Бродвей? То же самое, что можно сказать и про Монмартр, и про Оксфорд-стрит, и про Пласа де Испания, и про Гран Виа и ещё про многие наши мечты, по мостовым которых мы шагаем, замирая от восторга и неверия в то, что всё происходит именно с нами, здесь и сейчас.
На Бродвее я встретила уличную художницу. На вид ей было лет пятьдесят, и выглядела она, как дружеский шарж на побитую жизнью располневшую Элизабет Тейлор в рокерском прикиде. Художница с неподражаемым малоросским акцентом поведала мне, что она тоже москвичка (!), и её сестра в Москве «содержит собственную парикмахерскую». На мои вскинутые от удивления брови она отреагировала раньше, чем я успела задать вопрос. «Да, я творческая личность и приехала сюда в поисках свободы творчества», - произнесла она без выражения. На бродвейской мостовой перед ней лежали типовые фотографии видов Нью-Йорка. Не знаю, показалось ли мне или нет, но уличные торговцы «отечественного производства», которых мне довелось встретить в центре Нью-Йорка, чем-то неуловимо похожи на наших, «московского разлива». И тут и там в них чувствуется слегка нервозная озабоченность, внутренняя готовность дунуть с места во все лопатки и, как следствие, они никогда не смотрят в глаза покупателю – всегда поверх головы. Им как будто немного плевать на всех и на то, купят ли у них что-нибудь или нет. Единственный, по-настоящему живой интерес на их лицах вызывает лишь появление копов – в Нью-Йорке и ментов – в Москве.
Люди, как дети, никогда не устанут играть в казаки-разбойники, следуя придуманным ими же правилам. И только большое горе и глубокое, искреннее сочувствие объединяет их и превращает из шахматных фигур со строгой ролевой субординацией в просто людей.
Мол. Нью-Джерси.
Американские цены на товары массового спроса оставляют далеко позади дороговизну Европы. И только там, в Америке, можно увидеть одежду таких гигантских размеров, о каких не могли бы мечтать даже Гаргантюа и Пантагрюэль. Однажды, в одном из коммерческих центров в Нью-Джерси я наблюдала захватывающую картину, которая надолго лишила меня аппетита. Я сидела за столиком огромного фастфудовского зала. В обеденные часы около многочисленных ярких палаток американской, греческой, китайской, японской, итальянской кухни скапливаются очереди, что не часто увидишь в Америке. Лениво дожёвывая пиццу, я чуть не поперхнулась. Мимо столика проезжала механизированная инвалидная коляска с чем-то бесформенным, но явно человекообразным. Сзади на её приступках стоял подросток лет четырнадцати и тянул вперёд руку с огромным надкусанным гамбургером. Для того чтобы дотянуться до вожделенной еды, существо в каталке нажимало кнопку, приводящую её в движение. Таким оригинальным способом подросток «продвигал» вверенную ему коляску с телом вперёд. Случайно, мы встретились с мальчиком взглядами. Видимо, на моём лице был написан такой ужас, что мальчик опустил глаза, спрыгнул с приступок и быстро уже сам покатил коляску дальше. Такого неимоверного количества – нет, не симпатичных толстушек или толстячков, а жирных до омерзения «кадавров» не встретишь нигде, кроме Америки. Заказывая одно блюдо в любом из американских ресторанов, вы можете смело делить его на троих. Возможно, обусловлено это тем, что настрадавшиеся от голода первые поселенцы решили – уж что-что, а пищи в их стране всегда должно быть больше, чем достаточно!
Интересно, а чем обусловлено «сообразим на троих» в России?
***
Вернувшись в отель, я вновь позвонила в назначенный час своему знакомому. Второй заход удался. Я услышала бодрый, очень молодой и смешливый голос, который объяснил мне суть недоразумения, и была она грустной и забавной одновременно. Мой вновь обретённый знакомый к несчастью своему – человек пишущий. Но всё, что выходит из-под его пера, воспринимается его горячо любимой женой, как «старческий маразм», как «впадение в детство», как «с жиру бесишься и делать тебе нечего», как бесполезное, неинтересное и даже вредное занятие, которое, к тому же, не приносит денег. И он обиделся и замолчал. Молчал о нашей переписке, молчал о том, что мы договорились созвониться и встретиться в Нью-Йорке. Молчал о том, что собирается на свидание не с женщиной, а с такой же ненормальной, как он. И объединяет их всего лишь один, но маниакальный синдром – любовь к слову.
Книжный мир
В Нью-Йорке я побывала только в одном книжном магазине, и он меня порадовал. Находился магазин в каком-то далеко не фешенебельном районе, куда нас пригласили отужинать в необычном японском ресторанчике деловые партнёры мужа. Все блюда из морепродуктов клиенты не только выбирали сами, но и готовили их сами же на установленных над каждым столом специальных газовых горелках. В ресторане, как и везде в Нью-Йорке, нельзя было курить, и я вышла на улицу. Выходы на перекуры всегда сопровождались церемонией надевания, потом снимания, потом опять надевания обуви. В связи с этими неудобствами мои перекуры увеличивались по времени. Я бродила по улице, на которой находился ресторан, глазела на людей и случайно наткнулась на книжный магазин, который, как не странно, был не только открыт в такой поздний час, но и полон посетителей. Оказалось, что магазин – круглосуточный. Спрос, как известно, рождает предложения. Мне сразу показался гораздо симпатичнее район, в котором мы очутились. Там не было никаких небоскрёбов и сверкающего засилья гигантских реклам. Меня окружали типовые многоквартирные дома с прокопченными стенами и с неизменными, бегущими по ним металлическими пожарными лестницами. Мимо с грохотом проносились скейтбордисты, проезжали рейсовые автобусы с усталыми лицами за стёклами. Но если здесь, в этом «рабочем», как я окрестила его для себя, районе находились круглосуточные книжные магазины, полные покупателей в двенадцать часов ночи, то это был мой район и мой город. Я вошла в магазин и, хотя не говорю и не читаю по-английски так, как хотелось бы, меня захлестнула такая тёплая волна узнавания! И книжный запах, и выражение лиц шуршащих страницами людей, и многочисленные полки, с которых смотрели на меня знакомые глаза любимых авторов – всё это говорило о том, что я - дома и мне уже никуда не нужно спешить. Такие же чувства, наверное, охватывают наркомана, который набрёл на притон в чужом городе и получил вожделенную дозу. Или алкоголика, который тоскливо шатается по пустынным ночным улицам в поисках выпивки и, вдруг, обнаруживает случайно открытую винную лавку. В ту ночь я «потерялась» в мире книг и провела там сама не помню сколько времени, а когда очнулась, ресторан был уже закрыт. Меня искали по соседним улицам чуть не с полицией. Я получила втык от мужа, недоумённые косые взгляды деловых партнёров и совершенно счастливая вернулась в отель.
Люди в чёрном.
В один из дней нашего пребывания в Нью-Йорке мы ехали в Квинс через Бруклин. Поездка по Бруклину произвела на меня тягостное впечатление. Я понимаю негров, которые при всём своём желании не могут поменять цвет кожи, если они, конечно, не члены семьи Майкла Джексона. Как понимаю и японцев, далеко не каждый из которых может позволить себе надрезать и округлить разрез глаз. Или мексиканцев, которые без регулярного смешивания с европейскими расами в течение, по крайней мере, века, не смогут увеличить рост и улучшить внешность. Но мне трудно понять людей, добровольно уродующих себя, своих детей и даже район, в котором они живут. Я говорю об ортодоксальных евреях. Такое количество людей в чёрном, как это ни парадоксально звучит, я видела только в фильмах о фашистской Германии. Чёрный цвет всегда ассоциируется у меня с угрозой.
Мы очень долго ехали в машине по центральной улице Бруклина, разделённой таким же нескончаемым бульваром. И всюду, куда не бросишь взгляд, мы видели мужчин, женщин, стариков и детей в чёрной одежде, с редкими проблесками белого и то только у мужчин и мальчиков. Женщины – во всём чёрном, вплоть до волос. Я удивилась, насколько однотипны, хотя и красивы, их длинные, прямые тёмные волосы. В этой одинаковости причёсок было что-то неестественное. Когда же мне объяснили, что все они – в париках, так как женщины, выходя замуж, начинают брить голову налысо до конца жизни, я впала в ступор и не знала, как на это реагировать. В африканских джунглях, возможно, лысые женские головки, украшенные какими-нибудь татуировками местного племени, воспринимались бы адекватно окружающей дикой природе, но почти в центре Нью-Йорка, у женщин с европейскими лицами?! Почему-то это пугало. Водитель назвал жителей Бруклина ортодоксами или масонами. Слово «масоны» жутковато отозвалось во мне «Этюдом в багровых тонах» Конан Дойля. Старики в чёрных шляпах типа «котелок» сидели группками на бульварных скамейках и играли то ли в шахматы, то ли в нарды. За их игрой наблюдали стоящие неподалёку мужчины – все в чёрном. Около, резвились дети в чёрных шапочках, сюртучках и штанишках. Иногда, я замечала узкие и длинные белые кашне, которые торчали из-под полы чёрного же пиджака у некоторых мужчин. Издалека, кашне были похожи на неряшливо выбившуюся из чёрных брюк белую рубашку. На всех без исключения чёрная обувь. На женщинах, переходящих дорогу в момент, когда наша машина останавливалась на светофоре, помимо чёрных, далеко не модельных и, боже упаси, не на каблуках, ботинок – плотные чёрные чулки. Парики же на их головах, как правило, тоже начинались чёрной лентой. Среди однотипных двухэтажных домов и серых, ещё не распустившихся деревьев, люди на улицах, включая детей, были похожи на огромную стаю гигантских чёрных ворон с воронятами. Всё это подавляло. Я стараюсь уважать чужие религии, но, пожалуй, впервые в жизни мне стало неуютно и страшно в этом бесконечном царстве чёрного цвета. В голову полезли давно забытые воспоминания пионерского детства, когда после отбоя кто-нибудь в палате начинал рассказывать загробным голосом: «В одном чёрном-чёрном лесу стоял чёрный-чёрный дом. В этом чёрном-пречёрном доме была чёрная-пречёрная комната…» и т.д. Рассказ обычно заканчивался визгом ужаса всех присутствующих.
Мне стало душно. Хотелось как можно быстрее выбраться из «чёрного-пречёрного» Бруклина и никогда туда не возвращаться. Мы выезжали из Бруклина, а я думала о детях. Дети же ни в чём не виноваты. Они не рождаются масонами в чёрных одеждах и не знают, что такое джихад. Они могли бы носить только белые одежды и не взрывали бы себя в последнем крике: «Аллах Акбар!», не попади они в наш взрослый мир глупых и страшных условностей. Неосуществимая мечта. Почему слово «утопия» так похоже по звучанию и смыслу на слово «утопленник»?..
Странные мы всё-таки – Люди. Слова, слова, слова. Мы играемся словами, как жонглёры – шарами. Некоторые больно ударяют, некоторые взлетают в воздух, падают и откатываются, а некоторые начинают своё бесконечное действо и остаются в сердце, как осколок зеркала Снежной королевы, который растапливается только любовью.
***
На следующий день мне, наконец-то, предстояла встреча с моим знакомым. Познакомились мы по Интернету на одном из литературных сайтов. Во мне, как в бывшей эмигрантке.… Хотя, почему «бывшей»? Я вернулась из страны, которая была моим домом целый гороскопальный цикл и стала родиной для моего сына. А, значит, я, как Вечный Цыган, буду скитаться в междустранье. И значит, мне всегда будут особенно близки такие же скитальцы, как и я.
Мой нью-йоркский скиталец ждал меня перед входом в отель и выглядел вполне адекватно, как для манхэттенской 7-й авеню, так и для его родной Дерибасовской. Онлайновое знакомство на фоне холодной нью-йоркской весны 2005-го года, наконец, состоялось. Мы двинулись в находившийся рядом Центральный парк. Там, на лавочке, бывший одессит рассказал мне о нелепой ситуации, в которой невольно оказалась и я, причём в роли коварной разлучницы. «Когда Вы позвонили, жена была рядом и прижала меня к стенке – пришлось расколоться. Она очень обиделась на меня за то, что я не рассказал ей раньше о Вас и о нашей предполагаемой встрече». Его жена и до сих пор любимая им женщина (что, согласитесь, не всегда бывает совместимо) приревновала его к «таинственной незнакомке». Мне не хотелось напоминать об их преклонном возрасте – «юного Ромео» и его «Джульетты». Меня всегда умиляли отношения людей, которые прожили полвека вместе, не растеряв при этом шекспировских страстей.
Литераторы
«Ах, как это некстати! Ну почему же люди не понимают, что литераторы – это и не люди вовсе?! Два литератора, если и говорят о любви, то только о способах её выражения на бумаге», - улыбалась я про себя, слушая «историю одной ревности». Вспомнился почему-то старый фильм-сказка «Принцесса на горошине». В нём утончённую и высокообразованную красавицу-принцессу умыкает прямо с праздника искусств, где она должна выбрать жениха среди принцев-поэтов и принцев-художников, неотёсанный принц–мужлан. Принцесса смотрит влюблёнными и преданными глазами на похитителя, который, хохоча, бросает девушку в свою карету. К чему это я? А, да, о литераторах! Мужчины-литераторы – это особая статья. Какими бы мужественными и даже грубыми они не казались, в них во всех, без исключения, живёт «принцесса на горошине». Не знаю, хорошо это или плохо, но все они по-женски ранимы. Рядом с таким мужчиной может находиться только сильная женщина. Под внешним оперением цветка душистых прерий она должна иметь характер железного Феликса, при этом, по совместительству, исполнять обязанности круглосуточного домашнего психоаналитика.
***
В тандеме моего знакомого и его жены, на мой взгляд, все условия были почти соблюдены. «Они помирятся, конечно», - размышляла я, - «но почему бы мне не ускорить этот процесс?» И предложила позвонить жене, чтоб объяснить ей, что не только не претендую на её сокровище, но и сама нахожусь «со своим самоваром», который ждёт меня в отеле на 7-й Манхэттена. Что мы и сделали, нейтрализовав, таким образом, внешний мир исключительно для разговоров о высоком.
Меня поразил этот человек! При том количестве операций, которые он перенёс в течение нескольких лет и ожидания в скором времени новой, он просто фонтанировал весельем и бесподобным одесским юмором. Он вскакивал с лавочки, изображая в лицах забавные сценки из нью-йоркской жизни, травил анекдоты и становился серьёзным только тогда, когда говорил о своей жене. Иногда, у меня возникало ощущение, что сейчас он вообще назовёт её на «Вы» - такое чувство уважения и страха мелькало в его голосе при упоминании о ней. То, что происходило между этими двумя людьми, было старо, как мир. Он не привык и не хотел привыкать к роли немощного старика, но годы и болезнь сделали его зависимым. Она же, осознав эту зависимость, стала относиться к мужу, как к любимому, больному ребёнку, которому мать не даёт сладкого, потому что это губительно для здоровья. Ребёнок, хоть и любит мать, но и от сладкого отказаться не может, пряча его под подушку. Мать, в свою очередь, трясясь за жизнь и здоровье любимого чада, не может позволить сделать ему ни одного самостоятельного и бесконтрольного шага.
Но, слава богу, что такие «бунты на корабле», какой случился у моего нью-йоркского знакомого, как правило, заканчиваются «бурями в стакане воды» - слегка щекочут нервы и укрепляют и без того железобетонный брак. Я не знаю, кто из них железо, а кто бетон. Скорей всего, оба в двух ипостасях. Такой материал скреплён на века, и разделить его уже не смогут ни бунты, ни бури и никакие стихийные бедствия.
«Ведь ты моряк, Мишка! Моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда», - пел легендарный Утёсов. Мой нью-йоркский друг был типичным «Мишкой» с одесского кичмана. С его бьющим через край оптимизмом, с любовью к Женщине, к друзьям и к обеим родинам, которая может родиться и жить только в очень большом сердце.
После нашей встречи во мне осталось знакомое неудовлетворённое послевкусие. А оно появляется только тогда, когда расстаёшься с тем, с кем ещё столько недоговорено…
Эпилог
«Ах, князь, выздоравливай и возвращайся в Россию. Потому что всё это и вся эта… заграница, всё это – одна фантазия. И все мы за границей только одна фантазия. Ведь ты и сам видишь» (Ф.М.Достоевский «Идиот»)
Мы сидим в аэропорту Кеннеди – задержка рейса «Аэрофлота» Нью-Йорк–Москва на сколько-то часов. Пассажиры ринулись с полученными талонами на еду к единственному открытому в этот поздний час фастфуду. Везде слышится недовольная русская речь без употребления ненормативной лексики – мы все ещё за границей. После лёгкого перекуса умиротворённый народ привычно и терпеливо ждёт объявления на посадку. Некоторые пассажиры тихо переговариваются между собой. Около нас расположилась симпатичная женщина среднего возраста. К ней подходит поболтать мужчина в лётной форме. Из контекста разговора понимаем, что она – стюардесса, но сейчас возвращается из отпуска в качестве обычного пассажира. После того, как мужчина отходит, задаю ей давно мучивший меня вопрос – не знает ли она, почему «Аэрофлот» больше не летает в Латинскую Америку? Тонко улыбнувшись, она отвечает: «Господиии! Всё ж очень просто. Да продали мы эти хлебные авиалинии за долги Люфтганзе!» На душе становится легко, спокойно и весело, потому как чувствую себя почти уже дома.
Наконец объявляют посадку, и мы трогаемся. В самолёте со мной заговаривает соседка, мы знакомимся и треплемся всю дорогу. Вика летит в Москву по делам бизнеса. Сама живёт в Нью-Йорке с середины 90-х. Когда-то приехала в Москву с Украины и поступила в МГУ на экономический. Сразу после окончания университета чем только не занималась, в том числе и училась, получала вторые и третьи образования. В результате своих далеко не лёгких, не женских занятий смогла купить себе однокомнатную квартиру в Москве и имела небольшой счёт в банке, который, в моём понимании, был более, чем приличный и тянул в рублёвом эквиваленте на трёхкомнатную в центре Москвы. Банк рухнул, деньги не вернули, и Вика, плюнув на всё, поминая тихим добрым словом историческую родину, эмигрировала в Соединённые Штаты.
- Ты не представляешь, как же я была потеряна, раздавлена, обижена и зла на них на всех и дала себе слово никогда больше не возвращаться туда! Я вкалывала, как сволочь, рискуя жизнью, а они меня ограбили, даже не объяснив что-то толком, даже не соврав для приличия! Думала – да пошли вы все на х.…! Что я, в Нью-Йорке, что ли работу себе не найду?! С моими-то тремя образованиями? Ну и нашла, конечно! Стала нормально жить, работать, сняла хорошую квартиру. Единственное, что у меня осталось в Москве, так это моя однокомнатная, которую я в спешке не успела продать. И, слава богу! Иначе, сейчас пришлось бы каждый раз останавливаться в отелях.
- Так ты летишь не в первый раз?
- Понимаешь, время прошло, злость и обида утихли. Почему-то я стала толстеть, начались депрессии. Я даже ходила к хорошему психоаналитику, спортом занялась – ничего не помогало. Вот я и решила, спустя несколько лет, дай-ка съезжу что ли? Поехала первый раз в прошлом году и… нашла себе мужа и, кажется, новый бизнес! Вот сейчас лечу во второй раз оформлять визу для мужа – он у меня музыкант. И в делах, по-моему, всё сдвинулись с мёртвой точки. Похоже, буду подписывать выгодный контракт. А самое главное – я похудела!! Представляешь, ещё в первый раз, ничего не делая, похудела в Москве на 10кг!
В тишине спящего салона раздаётся заливистый Викин смех. Я тоже радостно булькаю, типа смеюсь в ответ. Внутри разливается, помимо вселенской усталости, вселенское счастье – история Золушки после долгих невзгод, заканчивается, как всегда, хэппи эндом. Значит, мир ещё не сошёл с ума окончательно.
Прощай, Нью-Йорк! Здравствуй, Москва! Город, в котором худеют, находят мужей и новый бизнес.
|
