 |
Из цикла «Финский дивертисмент», полностью см.:
http://www.proza.ru/texts/2005/10/30-110.html
|
«Ма-а-аленький мой… медве-е-едь…» – Милла, изогнув плавной дугой спину, тянется к мужу, ищет глазами его взгляда. Конечно, она немного лукавит с этим «ма-а-аленький мой», но в целом ее порыв искренний. Юсси невозмутимо продолжает вести машину. Я ухватила в зеркале заднего вида верхнюю часть Юссиного лица. Он ни на миллиметр не скосил глаз в сторону Миллы, внимательно смотрит на дорогу.
Юсси представляется мне великаном. Добрым рыжим великаном. Кажется, обратись к нему: мол, надо что-то делать с тем развесистым деревом, оно заслоняет солнце, из-за него маленькие лесные фиалки побледнели, – и Юсси, почти не напрягаясь, выдернет дерево с корнями, перенесет за сотню метров, где фиалки не растут, и заставит его прижиться там. Или: «ах, беда-беда-беда, под валун закатился драгоценный цент, его только и не хватает на пакетик лакрицы для Лили». Через несколько минут валун будет лишаить-шероховатиться, утруждать землю своей тяжестью далеко в стороне, а Лиле за каждую щечку достанется по лакричной конфетке.
О, лакрица! Общелюбимое финское лакомство. На кондитерской фабрике «Панда» в Ювяскюля выпускают с десяток его разных видов – лакрица простая, в сахарной глазури, с шоколадным или ягодным наполнителем…
Это сильно сгущенный сок из корня солодки. Он сам по себе сладкий (где-то я прочитала, что даже слаще сахара, но на мой вкус, эти сведения не соответствуют действительности) и имеет специфический привкус аниса. Или у аниса – вкус лакрицы. Конфеты похожи на чертежные ластики – мягкие, упругие, будто из резины, только черного цвета.
Лилю при виде знакомых «сладких» пакетиков пробивает дрожь. Она вытанцовывает что-то немыслимое – ногами, руками, взглядом. Если не получается выпросить лакомство таким образом, начинает требовать. Чуть позже – громко требовать. В конце концов добивается своего, засовывает в рот сразу несколько лакричек и становится похожа на хитрого раскосого бурундучка.
Может показаться, что лирическое отступление о Лиле и ее сладкой слабости отвлекло от Юсси. Ни в коем случае. Маленькая рыжеволосая дочка со всеми ее пристрастиями, капризами, желаниями, увлечениями едва ли не до краев наполняет жизнь своего большого папы. Никаких столкновений, полное, во все стороны простирающееся до бесконечных горизонтов согласие.
Юссины предки – шведы (викинги!). Когда-то давно они пришли в Финляндию и взяли фамилию Синиярви, что означает «синее озеро».
Милла – хозяйка, но домом управляет Юсси. Он же готовит еду. Я благоговею перед мужчинами, для которых плита не предмет кухонной обстановки, а нечто вроде алтаря, созданного для священнодействия. Жаль, что ни в одного из таких мужчин я так и не влюбилась. Жаль, потому что их руки особенной мягки и теплы. Я видела.
Меню по случаю нашего с Миллой благополучного возвращения из Стокгольма:
1. Суп-пюре французский из белых грибов.
2. Лосось копченый с запеченными овощами.
3. Салат из тунца.
4. Блинчатый пирог с вареньем из ревеня.
Милла на протяжении ужина тихонько поварчивала, что еда невозможна – она слишком вкусная и обильная. Я не оспаривала последних двух определений, впрочем, первого тоже, но его находила несправедливым.
А блинчатый пирог – тот самый, из-за которого Лаки полюбил заглядывать мне в лицо и складывать слюнявую пасть на колени. По Миллиным объяснениям, Юсси заводит тесто примерно как на блины, наливает в противень слоем в полсантиметра или чуть больше, ставит в духовку.
И еще. Когда-нибудь я освобожу голову от скопившегося в ней мусора – мятно-леденцовых мыслей, сюжетов-оборванцев, слишком искусных и слишком безыскусных слов, решительным взмахом шеф-ножа отсеку возможность оглядываться назад, равно как и рассматривать перспективы (научусь же я когда-нибудь не беспокоиться о вечности) и сочиню балладу о ревеневом варенье.
В другой раз на ужин добрый кулинар приготовил курицу под брусничным соусом.
Но самое-самое финское блюдо, которое мне довелось попробовать у Юсси – калакукко, закрытый рыбный пирог, или «рыбный петух». Название можно перевести и так, и так – финны тоже время от времени поигрывают словами. Тесто из ржаной муки – тонкое-тонкое. На него несколькими слоями укладывают тушки мелкой рыбы ряпушки вперемешку со свининой (чтобы сочнее было) и тщательно порубленным луком. Лука должно быть очень много. Тесто заворачивают. Такой пирог долго томится в не слишком жаркой печке – часов пять-шесть.
В одну из наших прогулок по Ювяскюле Милла привела меня на площадь, посреди которой высилась стела:
– Угадай, что это?
Я снизу вверх проследила взглядом гладкую колонну из серого камня, на высоте примерно двадцати метров она оканчивалась гребенкой с довольно острыми зубцами:
– Петух.
– Правильно! Рыбный петух. Эту стеллу местные купцы поставили в честь жителя города, который в начале 20 века заблудился в Тихом океане и за какие-то срамные достоинства был избран в царьки на одном из островов. Правил-правил, всех аборигенок переправил, но тут наступил на острове голод. А по туземному закону в голодные времена первым съедался царь. И предусмотрительный финн сбежал оттуда в Америку, где в конце концов и умер. Что увековечено здесь, непонятно – то ли мужское достоинство (но ведь удрал!), то ли дух авантюризма, по-нашему – шило в одном месте... Но памятник назвали рыбьим пирогом, или петухом. Странно, что ты увидела именно его. Все русские экскурсантки стройным хором определяли это сооружение как… э-э-э… фаллос. Он им очень полюбился.
– Да? Фаллос? Но подожди, там же сверху зазубрины. Я не припомню…
Пожалуй, балладу о калакукко я тоже сочиню.
После каждого рыбного блюда я спрашивала: «А рыбу эту Юсси поймал?» – «Вот именно эту – нет, но Юсси страстный рыбак. И летом у нас бывает много свежей рыбы».
Итак, мы едем в авто. У Юсси красная «мазда» не знаю какой модели (в автомобилях я не большой специалист). Милла, приникла к боковому окну, всматривается в пейзаж – мимо проскальзывают сосны-сосны-сосны, фонарные столбы, какие-то аккуратные строения, будто кто невидимый сзади тянет-потянет, сматывает в клубок рыхлую нить нашей дороги.
– Странно, где это мы? Куда он везет нас? Я здесь ни разу не была.
Милла снова тянется к мужу: «Медве-е-едь…» – и что-то воркочет по-фински. Юсси односложно отвечает.
– Ну точно, решил показать тебе окрестности, у него своя культурная программа. И ведь обрати внимание – все молчком! Ни слова не скажет!
Мы проезжаем по улице, застроенной однотипными, нарядно раскрашенными домами, такие у нас и называют финскими; огибаем широко раскинувшееся двух- или трехэтажное каменное здание – «Это больница, здесь родилась Лиля»; заезжаем на ипподром, где то ли по случаю зимы, то ли из-за буднего дня затишье, всего несколько лошадей, запряженных в легкие коляски, гоняют по кругу, да и они, стоило нам появиться, сходят с дистанции.
Пятница – день, когда в ювяскюльские музеи можно попасть бесплатно. И вот мы бродим среди пустынных залов музея Средней Финляндии. Обыкновенный краеведческий, такой, наверное, можно обнаружить в любом российском городе. Экспозиция традиционная – документы, фотографии, знаковые детали, предметы быта, воссоздано несколько интерьеров – в каком кабинете работал средне-финский инженер-мостостроитель или в какой обстановке жила семья средне-финского рабочего... На верхнем этаже выставка картин. Финская живопись очень своеобразная.
Рядом – музей Алвара Аалто. О нем – в разделе «Милины университеты».
На выходе из краеведческого я прихватила листовку с изображением пропеллерного самолета.
– Милла, что это?
– А! У нас в пригороде есть авиационный музей. Тебе интересно? Хотела бы туда съездить?
– Да, конечно! В первую очередь – туда.
«Этой своей просьбой, – сказала мне вечером Милла, – ты окончательно покорила Юсси. Музей авиации – его любимый. Ни одному из моих гостей не пришло в голову туда захотеть».
Ювяскульский музей авиации – огромный ангар, в котором собрано множество самолетов, двигателей, оружия, аппаратуры. При входе зловеще бросилось в глаза обилие свастики, но только она была голубого цвета. К символу фашизма никакого отношения не имеет, а взялась вот откуда.
Финская авиация отсчитывает свою историю с 6 марта 1918 года. В этот день шведский граф Эрик фон Розен предоставил в распоряжение белофинской армии (в Финляндии шла тогда гражданская война между бело- и краснофиннами) свой личный аэроплан, на крылья которого был нанесен знак графа – та самая голубая свастика. Впоследствии она стала опознавательным знаком финских самолетов.
Военно-воздушные силы до 1939 года развивались ни шатко ни валко. Какие-то машины закупались за границей, какие-то собирались по лицензии в стране. С уверенностью можно утверждать, что если финская авиация и сумела противостоять Советскому Союзу в Зимней войне 1939–1940 гг., то исключительно благодаря мастерству и мужеству летчиков. Среди них были настоящие асы, из них составили особую истребительную группу «Рысь» (Милла! Опять рысь! Она преследует нас).
Три экспоната в музее обладали, по моим ощущениям, магнетической силой.
Первый – оплавленный, искореженный двигатель с финского самолета, разбившегося во время Зимней войны, в марте 1940 года, на льду озера Пюхяярве (юго-запад Финляндии). Касаясь поверхности когда-то мощного 12-цилиндрового «хиспано-суиза», последовательно отслеживая кончиками пальцев все трещины, острые изломы, рваные края, осязаешь не только шероховатость старого металла, но и боль оставшейся в прошлом трагедии. Самолетом, в котором стучало это железное сердце, управлял живой человек.
Телеграфный аппарат, изяществом форм и устройством клавиатуры напоминающий старинный клавесин. Что за этюды исполняли на нем? В какой последовательности надо было нажимать клавиши, чтобы музыка точек и тире наполняла сердца окружающих наивысшим восторгом?
Огромное, двухметрового диаметра, сферическое зеркало. Лиля с Миллой, проходя мимо него, моментально опрокинулись. Их фигуры обрели странную текучесть, а взгляды – растерянность. А ведь и та, и другая всегда тверды и уверенны в себе. Ах, зеркала, исполнители объяснимо-необъяснимых каверз.
Юсси нас ждал снаружи.
Возможно, это было простое совпадение – стоило нам выйти на улицу, и после трехдневного ненастья выглянуло наконец солнце.
Мы подъехали к озеру. Погода точно менялась, поднялся сильный ветер. Пастух-самодур, короткими и длинными посвистами он гонял облака по всему небесному склону, вынуждал их резко менять направление, сбиваться в кучи и вновь разбегаться. Облака беспорядочно кружились – то заслоняли собой солнце, то вновь открывали нашим взглядам висящий чуть выше кромки дальнего леса, нежно золотящийся диск. Казалось, будто дерзкий художник широкими и быстрыми мазками – бледно-желтым светом и глубокой синей тенью – рисует узоры на заснеженной поверхности озера. Каждый узор живет лишь мгновение, он тут же сменяется новым.
Возле пристани теснились вмерзшие в лед катерки, аккуратные, жизнерадостные, с белыми, черными, темно-синими, поблескивающими на солнце бортами.
– Смотри, там, под мостом, человек болтается, – Милла ткнула меня в бок и указала в противоположную сторону от катерков сторону. – Пойдем поближе, посмотрим.
– Какой человек?! – я очень легко отдаюсь испугу. Сначала у меня все внутри обрушивается от малейшего намека на что-то страшное, потом уже я начинаю размышлять и, возможно, не верить.
– Какой-какой, самоубийца, конечно. Оставили, чтоб неповадно другим было.
Под мостом, перекинутым через озеро, действительно раскачивался человек – как на качелях. Из-за сильного ветра его мотало во все стороны, закручивало, раскручивало. Человек был полностью обнажен, только на шее развевался длинный черный шарф. Не преувеличиваю – жутчайшее зрелище! Я тут же вспомнила «Чертовы качели» Сологуба:
«Держусь, томлюсь, качаюсь,
Вперед, назад,
Вперед, назад…»
– Милла, ты что?!.. Это же… кощунство!
– Да! А самоубийство не кощунство? Ну пойдем, посмотрим.
– Не-е-ет, – ноги примерзли к снегу.
– Да успокойся, конечно, это манекен.
– Милла, но зачем?!
– А черт его знает, шутка, наверное.
– Ну, однако, у финнов и юмор…
– Ага.
Нет! Вы только представьте эту сюрреалистическую картину – по мосту идут люди, каждый в свою сторону, по житейским делам. Кто-то парами или вообще компанией. Разговаривают на ходу, может быть, смеются. Думают о чем-то, наверняка многие – о приятном. А под ними голый человек – болтается на январском ветру. И все это самым естественным образом вписывается в пейзаж.
Предпоследним пунктом Юссиной культурной программы стала смотровая башня на холме Харью. Мы поднялись на самый верх. Даже Лиля притихла, наблюдая, как гаснет небо, как синева заливает чистый, уютно устроенный, компактный город. Побежали по цепочке, начали вспыхивать один за другим городские огни. Линия горизонта поплыла, граница между низкими, залесенными холмами и небом исчезла. Отчаянно хотелось запомнить каждое мгновение, чтобы потом перебирать их, как четки, различая по едва уловимым меткам. Но нет, ночь ступала плавно, и мгновения перетекали друг в друга непрерывно. И, пожалуй, отчетливо запечатлелись в памяти только два эпизода: когда мы поднялись к верху башни, видна еще была тонкая багровеющая кромка солнца; когда же спустились к подножию, на улице было по-ночному темно.
А вечером была сауна. Настоящая финская – а какая еще может быть в настоящем финском доме у настоящего финского хозяина? Я вышла из нее, дыша так легко, как давно уже не дышала.
– А теперь марш, на снег! – Юсси смотрел на меня довольно сурово и решительно указывал на входную дверь.
– Как на снег? – я опешила. – Прямо так? В халате? Босиком?
– Да-да! Босиком! На снег!
– Давай-давай, – Милла ободрила меня, – это положено после сауны.
– Ну ла-а-адно, – я спустилась с крыльца.
И вдруг что-то нашло на меня, что-то с неба ко мне спустилось – доброе и веселое. И захотелось сплясать гопака – побить о льдистую дорожку бесчувственные, обожженные холодом ступни – трам-та-та, трам-та-та… И засунуть пылающее лицо в сугроб.
– О-о-о… Спасибо, Юсси. Все очень здорово.
– Скажи ему «киитос». Это по-фински «спасибо», – Милла не смирилась и продолжала бороться с моей финноязычной безграмотностью.
– Киитос, Юсси…
Губы Юсси едва дрогнули, обозначая легкую усмешку:
– Ях-ха…
А это, смею вам доложить, высшая степень Юссиного одобрения.
|
