 |
«Во мне переплелись две точки
зрения – человека вчерашнего и
человека сегодняшнего»
Жорж Сименон, «Я диктую».
«Храни меня, мой талисман…»
Александр Пушкин.
|
«АНОНС!
НА ДНЯХ В НАШЕМ КИНОТЕАТРЕ - НОВЫЙ БОЕВИК С УЧАСТИЕМ ГАРРИ ПИЛЛЯ - ТРЮКОВОЙ ФИЛЬМ «ВСАДНИК БЕЗ ГОЛОВЫ»!
СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ!
ПЕРЕД НАЧАЛОМ СЕАНСА – УВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ВИДОВАЯ КИНОЛЕНТА ИЗ ЖИЗНИ ЭСКИМОСОВ НА АЛЯСКЕ - «НАНУК С СЕВЕРА»!
Так, или примерно так, я впервые встретился с Нануком. Не знаю, не помню, как случилось, что фильм, сделанный Робертом Флаэрти в 1922 году, я увидел только в 1927-м. Может быть, он был куплен спустя несколько лет после того, как прошел по экранам всего мира, может быть, так поздно пришел к нам в Саратов, может быть, раньше шел в других кинотеатрах, и я его не видел…
Тогда, в 1927м, я работал киномехаником в кинотеатре «Искра» - «крутил» киноленты. Было мне семнадцать лет.
Документальные фильмы (и вообще все неигровые) назывались в прокате «видовыми». Три дня по три сеанса я неотрывно, посмотрев только один раз Гарри Пиля, смотрел «видового» «Нанука». После нашумевших боевиков, вроде «Доктора Мабузо», «Индийской гробницы», «Багдадского вора», «Тайны Нью-Йорка» фильм об эскимосе Нануке и его семье произвел на меня ошеломляющее впечатление. Словно я захлопнул пыльную книжку с аляповатыми вычурными выдумками и впервые увидел вокруг себя живой реальный мир, странным образом оказавшийся здесь, в темном сыром зале провинциального синематографа…
«Нанук» перевернул мое представление о кино. С этого момента я стал с нетерпением ждать «видовые» ленты». Кто сделал эту – я тогда не знал. В то время, кажется, еще не писали фамилии документалистов – режиссеров и операторов. Писали только фирму – «Патэ», «Гомон» - других я уже не помню.
Впрочем, неизгладимое впечатление произвели на меня и несколько «художественных» - игровых лент. Это были «Бабы рязанские», «Человек из ресторана», «Потомок Чингис-хана»… Теперь я понимаю: меня трогали фильмы реалистические, максимально отражавшие жизнь «как она есть».
Я с удивлением осознал вдруг, что за выдуманными героями – нашими мальчишескими кумирами – Зорро, Багдадским вором, Робин Гудом – слежу с отстраненным интересом, а на «незатейливом» фильме «Бабы рязанские» впервые в горле запершило. До сих пор помню сцену «Последний нонешний денечек»... и плывущие по реке венки… Но это было – как захватывающие книжки, которые хотелось читать, но не пришло бы в голову – сесть писать. Другое дело – «Нанук». «Нанук» всколыхнул мальчишеские мечты о море, дальних странах, Северном полюсе, затерянных островах, о трудностях и испытаниях.
И если в детстве это стремление было смутным, неосознанным, необъяснимым, то теперь я знал, чего хочу: передо мной открылся мир, в котором живут сильные, красивые люди, утверждающие себя в суровой борьбе с природой, и я должен все это видеть, ощутить, познать, пережить. Я решил: надо действовать! И если в детстве мы «убегали» из дому, чтобы уйти в море, то теперь я уехал в Ленинград поступать в «мореходку». Но – не судьба. По дороге я простудился, заболел бронхитом, и меня не приняли. Огорченный, я вернулся в Саратов, в «Искру», думая, что все хорошее закрыто для меня навсегда…
Прошел год после моего горького возвращения. Как вдруг из маленького окошечка своей кинобудки я увидел удивительный фильм. Он вроде бы ничем не был похож на «Нанука». Там север – суровый и аскетичный, здесь – экзотика южный морей, земной рай, жаркое солнце, стройные пальмы, странный быт красивых черноволосых, загорелых людей и бескрайняя даль океана… Эта лента называлась «Моана южных морей», и потрясла она меня не меньше, чем «Нанук», тем более, что любовь к морю я унаследовал от отца – штурмана дальнего плаванья…
В эту ночь я долго не мог заснуть, а, заснув, продолжал видеть экзотический мир Полинезии. На этот раз я не удовлетворился увиденным за три дня по три сеанса, и, когда фильм начали «крутить» в соседнем «Вулкане», я бегал смотреть его и туда, оставляя кинобудку на помощника – подручного «малолетку».
Когда фильм покинул Саратов, я затосковал еще больше, теперь уже по южным морям, и мне захотелось бросить школу, в которой я еще продолжал учиться, и опять попытаться удрать в море… Но история с мореходкой слишком врезалась в память – я больше не хотел оказаться в роли потерпевшего крушение…
Вольно или невольно Флаэрти и его фильмы привели меня к документальному кино. Я зашагал по земле, заглядывая в самые недоступные ее уголки, – взбирался на Эльбрус с киноаппаратом, ходил в Уссурийскую тайгу, оказывался с рыбаками на льдине, снимал спасение Челюскинцев, а когда над Беринговым проливом спускалась хмарь и погода становилась нелетной, я снимал маленьких чукчей, которых стремительная собачья упряжка возила со стойбища в большой чум познавать первые азы грамоты. Я снимал, как в сорокоградусный мороз их отцы охотились на белых куропаток и на вертком кайаке гонялись за нерпой. Я ощущал рядом с собой Нанука, когда слепящая пурга набрасывалась на нас, скрывая и землю, и небо, и море… Я так хотел этого в юности, что это стало реальностью. Это было первое исполнение мечты.
Прошло двадцать лет. Прошла война. Оборона Севастополя. Конвои в Англию и Америку. И я оказался в Индонезии со своей кинокамерой, пятью километрами пленки и жадным стремлением увидеть как можно больше. Я снимал и через визир своей камеры видел знакомый-знакомый мир – похожий на тот, из моей юности, из «Моаны южных морей». И не похожий на него – словно я шагнул за рамку экрана, совместив наконец мечту и реальность. Снятый тогда мной фильм «По Индонезии» был несомненным отголоском «Моаны южных морей»…
Итак, всюду – в Бирме, в Сингапуре, в Индии, в Японии, в Африке, в Америке, в далеких уголках России – я искал скрытые от простого глаза образы, способные удивить, изумить, потрясти, как сам я был потрясен в тесной будке кинотеатра «Искра», когда впервые встретился с Робертом Флаэрти.
Эти два фильма я увидел снова совсем недавно – с промежутком в пятьдесят лет. Я шел не просмотр во ВГИК, в котором учился с 1929 по 1934 годы, и волновался, боясь потерять то, что было таким дорогим тогда, полвека назад. Я думал, не скрою, что увижу слабые, наивные, примитивные ленты…
Погас свет. Начался фильм. Сначала это был опять «Нанук» - немой, покалеченный временем… Потом была «Моана южных морей», потом «Человек из Арана», «Луизианская история»… Я смотрел на экран в притихшем зале, смутно сознавая, что передо мной удивительный талисман, предопределивший всю мою жизнь, талисман вечный и непреходящий.
Где я? – Неужели не у окошечка кинобудки в Саратове?.. Словно сработала таинственная машина времени, вернув прошлое, навсегда оставшееся настоящим…
Наверное, это всеохватывающее влияние Флаэрти, далекого от бурь своего времени, словно бы не замечавшего того, что происходило вокруг, - лишь борение человека с природой – прекрасной и суровой, ласковой и враждебной, лишь добро и зло в этом извечном поединке – влекло меня в экзотику суровых морей и дальних стран, диктовало стремление и поступки, подсказывало образы, близкие миру Роберта Флаэрти.
Я словно бы жил в двух измерениях – в реальном мире нашей повседневности, который оставался как бы «за кадром» - и экрана, и, может быть, даже внимания. В сердце не рождалось импульса «писать книгу» повседневности – хотя и это приходилось делать: такова профессия. Но жил я неодолимым стремлением – «ускользнуть» в другое измерение: бежать в море, в горы, на север, на Чукотку или Камчатку, к рыбакам на льдину или на спасение Челюскинцев…
Во мне словно бы всю жизнь срабатывал генетический код, унаследованный от отца: будто я жил на берегу, но устремлен был в неведомую даль морей и океанов, в стихию опасностей и испытаний…
И даже войну я воспринял скорее как страшную природную стихию, обрушившуюся на нашу землю…
Я ощущал мир как данность, воспринимал его эмоционально, а не аналитически. В моих жилах текла кровь мореходов и открывателей, а не историков и исследователей. И летопись, которую я исправно вел всю жизнь, скорее была «корабельным журналом», чем «Повестью временных лет»…
Наверное, как и Флаэрти, я был в плену этого восприятия мира – и этот плен и вел, и охранял от жуткого трагизма реальности. Флаэрти прозрел лишь раз – когда работал над фильмом о гибели американских земель. Прозрение было трагическим.
А как же пришло мое прозрение?..
Сегодня, когда настало время отдавать долги и подводить итого – чтобы можно было идти дальше, мне хочется взглянуть на себя и на мир, в котором мы жили, радовались, страдали, легко заблуждались и тяжко прозревали, потому что не всегда, и не сразу понимали и правильно оценивали происходящее.
Сегодня, когда поезд времени ушел далеко, и прожитое моим поколением принадлежит истории, хочется зачерпнуть из этого «далека» только чистую правду чувств и мыслей, открытий и откровений. Нелегкую правду прозрения.
Но до прозрения было пробуждение. Пробуждение от не-бытия.
|
